Политическая регионалистика

ЧИТАТЬ: Доклад Андрея Рябова “Тандемократия”. 

Георгий Прокопов: Что покажут выборы 1 марта – первые кризисные выборы?

Андрей Рябов: На мой взгляд, ничего радикального не произойдет. По результатам выборов мы увидим рост разочарования. «Единая Россия» вряд ли покажет те результаты, которые были у нее раньше. Они уменьшатся. Очевидно, КПРФ в ряде регионов заявит о себе как о достаточно влиятельной политической силе. Более того, мне представляется, что губернаторы, где они сидят прочнее, попытаются поиграть с оппозиционными силами. Вопрос только в технологии. В целом, я думаю, что кардинально это в российской политике ничего не изменит. Это лишь некоторое повышение градуса, которое радикально не изменит параметры политического процесса.

Дарья Кислицына: Не кажется ли Вам, что расширение сферы публичности в регионах будет происходить только в рамках интересов и под контролем федерального центра?

Андрей Рябов: Я не согласен, что публичная сфера будет расширяться только в том плане, в каком это будет выгодно центру. Как раз сейчас мы видим обратное движение, например, инициатива тувинских парламентариев – давайте разрешим также заслушивать нашу местную исполнительную власть по тем же правилам, как вы там прописали на федеральном уровне для себя. Давайте вообще утверждать на местном уровне всех федеральных чиновников, которых вы направляете в регионы.

Согласен, что говорить о расширении публичной сферы на местах пока еще преждевременно, но по мере нарастания кризиса под влиянием местной власти из-за близости ее к собственному населению публичная сфера в регионах будет расширяться. Причем со временем это это затронет и федеральную политику. На первых порах не особенно, ну а дальше – чувствительно. Возможно, это выльется в пересмотр нынешней системы представительства региональных интересов. Не исключено, что где-то появится новый всплеск автономизма. Можно даже теоретически предсказать где. Например, в некоторых регионах Дальнего Востока после известных событий, связанных с введением запретительных пошлин на импорт подержанных зарубежных автомобилей.

Георгий Прокопов: Насколько эффективен, на ваш взгляд, механизм назначение губернаторов?

Андрей Рябов: Кризис демонстрирует неэффективность модели внешнего управления, которая активно использовалась в последние годы. Когда снимается местный губернатор и назначается внешний «варяг», он приходит со своей командой. В условиях избыточных ресурсов, большого количества денег, этот эксперимент вроде бы, получается. Пожалуйста, хороший пример Шанцев в Нижнем Новгороде. Но получается не везде. Дальневосточный регион на примере Колесова в Амурской области и Кузьмицкого на Камчатке это наглядно демонстрируют. В условиях ограниченных ресурсов модель внешнего управления становится уязвимой. Губернатор, не пользующийся поддержкой местного общества, не эффективен, не может взять на себя ответственность, надавить на Центр. Такой губернатор начинает вызывать лишь раздражение.

Наталья Голубкова: Но ведь если вернуть выборы губернаторов, в регионах может начаться бардак, связанный со стремлением разных групп поставить главой региона своего человека?

Возможно, что беспорядок и неуправляемость будут нарастать. Но я все равно считаю, что в условиях кризиса модель внешнего управления неэффективна. Сейчас губернатором чаще всего оказывается ставленник одной из федеральных групп интересов, имеющий весьма отдаленное представление о том регионе, куда его направляют. Мне кажется, что реальным выходом в условиях быстро развивающегося кризиса, является переход к технократическому подходу, означающему назначение людей, которые знают регион, обладают уровнем поддержки в нем и способны дистанцироваться от разных групп интересов и соблюдать баланс во взаимоотношениях с ними.

Такое своеобразное «полуназначение» необходимо как переходная мера для того, чтобы не превратить регион в источник дестабилизации и обеспечить ответственность местной власти. Но это возможно только как переходная мера. Ее использование зависит исключительно от федерального центра и его способности подняться над устремлениями федеральных групп интересов. Мне такая модель видится наиболее перспективной, но шансы на ее реализацию минимальны. В стабильное время наиболее предпочтительным мне видится модель избрания губернаторов.

Ростислав Туровский: А что такое политическое управление в условиях кризиса?

Андрей Рябов: В условиях кризиса в любой стране в относительно развитой политической системе самой главной задачей для любой политической группы или политика принимающего решение, является найти баланс между экономической эффективностью принимаемых мер и интересами социальных групп, которых эти меры затрагивают. Если вы посмотрите, наша политическая история последних 20 лет знает сплошные дисбалансы в этом плане. Одной из последних правительств Советского Союза во главе с Николаем Рыжковым в ущерб эффективности решило пойти навстречу социальным интересам. В итоге экономика была доведена до коллапса. Иного рода пример дает монетизация льгот в том, виде, в каком она в 2005 году стала реаолизовываться, печально знаменитый 122-й закон. Здесь, наоборот, хотели поставить экономическую эффективность превыше всего. Исходили из того, что пенсионеры пока не осознают своего счастья, но через какое-то время осознают. Результат тот же самый – люди вышли на улицу. Правительству пришлось пойти на свертывание реформы.

Поэтому задача заключается в том, чтобы найти этот баланс во время кризиса. Но сейчас для определения баланса не хватает системы представительства интересов. Существующий российский парламент создавался в другую эпоху и для других целей. А для эффективной системы представительства нужно иметь другой, «пестрый» парламент, в котором много маленьких партий. Вы посмотрите на некоторые транзитные страны в начале 90-х годов – Польшу, Литву. Там было много партий. Да. Часто менялись правительства, были досрочные парламентские выборы. Но стабильность это не подорвало. И до сих пор в Сейме Литвы представлено 12 партий. У нас это воспринимается как признак какой-то страшной нестабильности. А на самом деле – это фактор стабилизации системы. Исполнительная власть всегда знает, на какие группы интересов (их много, они самые разные в обществе) можно опереться, с какими надо договариваться и на чем.

Второй канал поиска баланса – это наличие эффективной обратной связи во взаимодействии власти и общества. Конечно, если обратную связь организовывать через данные социологических опросов (не буду называть службы, которые этим занимаются), то, естественно, такой канал будет сильно искажать представления о том, что происходит в стране. Никакой обратной связи тут не получится. Власть будет жить романтическими иллюзиями, что в стране все хорошо.

Алексей Гончарик: Как вы оцениваете взаимодействие власти и бизнеса в условиях кризиса? Существуют ли какие-нибудь перспективы превращения бизнеса в политического актора?

Андрей Рябов: Я думаю, существующий крупный бизнес будет сейчас частично поглощен, частично встроен в государственную машину. Какие-то перспективы политической активизации делового сообщества могут быть связаны только с прорастанием среднего бизнеса, не связанного с сырьевым сектором российской экономики. Если какие-то позитивные изменения следует ожидать, то только оттуда. Что касается так называемого олигархата, то сейчас мы наблюдаем завершающую фазу его эволюции. Старшие партнеры власти в 90-х годах, просто партнеры в начале 2000-х, младшие партнеры в середине этого десятилетия. И в итоге – полное подчинение государственной бюрократии и исчезновение. Все возможности, чтобы избежать этого у них были, но они упустили момент.

Вместе с тем, некоторые возможности превращения бизнеса в политического актора существуют. Например, в рамках того же сценария с технократическим правительством.

Есть еще сюжет с партией «Правое дело». Трудно спорить с широко распространенным мнением, что она создается как симулякр. Но опять-таки из истории транзитов в странах Восточной Европы мы знаем, как партии – симулякры в ситуации начала трансформации быстро превращались в реальных политических акторов.

Сейчас есть разные точки зрения на эту партию. Для одних это просто симулякр, потому что в ней нет никого и ничего, что представляло бы людей с либеральными взглядами в федеральных органах власти и возможности оказывать воздействие на решения правительства. А для других, существование «Правого дела» – это возможность легально закачивать ресурсы в партию, создавать структуры. Пусть это все будет. Когда вдруг откроется возможность, мы скажем: «Есть такая партия!». С ресурсами и структурами. Уже готовая для похода во власть.

Никита Пичугин: Может ли российская внешняя политика повлиять на отношения внутри тандема? Как вы оцениваете внешнеполитические инициативы Медведева? Что изменилось?

Андрей Рябов: Внешняя политика никак не влияет на состояние «тандема». До сих пор, нет уверенности даже в том, есть ли дискуссии внутри тандема по вопросам внешней политики. Мы можем только гадать, насколько реальны разные внешнеполитические позиции дуумвиров. С другой стороны, в реальной практике мы видим абсолютно согласованные действия дуумвиров по проблемам внешней политики.

Что же касается российской внешней политики в целом, я бы отметил несколько факторов:

Первый – фактор существования фундаментального противоречия в положении российских элит. Противоречие заключается в следующем. Так, существует устойчивое стремление российских элит к многополярному миру, где Россия стала бы одним из полюсов силы. Но главным препятствием на пути нашей страны к такому миропорядку является сохранение в ней нынешней общественной системы, обремененной «ресурсным проклятьем» .

Получается, что чем быстрее мировая экономика выйдет из кризиса, чем меньше она модернизируется, тем выше вероятность того, что существующий в России порядок и структура экономики сохранятся. В мире опять появится запрос на энергоносители и прежняя схема зарабатывания денег для российского бюджета заработает. Но это не даст России ресурсов, для того, чтобы бороться за роль самостоятельного центра силы. В условиях ХХI века.

Второй фактор – касается изменения роли российскйо внешней политики в мире. До 26 августа 2008 года (т.е. до признания независимости ЮО и Абхазии) во всей литературе российская внешняя политика характеризовалась как status quo. То есть политика, направленная на сохранение отношений, сложившихся после распада Ялтинско- Постдамской системы, включая признания новых границ, возникших после распада СССР.

Признание бывших грузинских автономий перевело Россию в другой статус – ревизионистских держав. И, судя по всему, к этому в российских правящих кругах не были готовы. Вот первые «ревизионистские» инициативы, как то встреча трех президентов для урегулирования карабахского конфликта в начале ноября 2008 года («Майендорфская декларация»), инициативы Медведева в области новой архитектуры Европейской безопасности пока не принесли результата. Может быть, для ревизионизма не хватает ресурсов. Хотя направление выбрано верное. Очевидно, что при всей мощи блока НАТО в Европе, безопасность, которая понималась американской администрацией в 90-е гг. инструментально только через Североатлантический альянс, без учета российских интересов, сейчас не работает. Значит, нужна какая-то новая архитектура безопасности. Какая, не совсем понятно. Медведев предложил в общих чертах одно видение. Оно кому-то понравится, кому-то нет. Но в принципе – это движение верное. Некоторые западные лидеры отреагировали достаточно адекватно – да, нужна какая-то новая архитектура безопасности.

Третье – это проблема поведения на постсоветском пространстве. Если посмотреть события за январь-февраль нынешнего года, то можно увидеть в российской политике столько поворотов на таком коротком хронологическом отрезке. Это связано в первую очередь с глобальным кризисом. Кризис – это огромное количество неопределенности. Непонятно, будет ли Китай поднимающейся супердержавой или нет. Что будет с исламским миром, который пока в наименьшей степени затронут этим кризисом, тоже непонятно. Огромное количество неопределенности.

Отсюда широкий диапазон предпринимаемых действий всеми игроками на постсоветском пространстве. Сначала была попытка организовать с Китаем более тесное сотрудничество. И если вы обратили внимание, все эти идеи совместного инвестиционного фонда, сил быстрого развертывания, которые взяли на себя страны-участницы ОДКБ, в принципе изначально предназначались для ШОС. А теперь им придумали другую сферу применения. В отношениях с Китаем что-то изменилось. Страны Средней Азии тоже хотят подстраховаться. Они маневрируют. Поэтому они подписывают соглашения с Россией, которая в августе прошлого года продемонстрировала, что может применять военную силу. Но одновременно ведут переговоры с ЕС, США, Китаем об участии в альтернативных России проектах трубопроводов. Словом, неожиданных маневров на постсоветском пространстве будет еще много и России надо быть к этому готовой.

Еще один момент, связанный с ситуацией на постсоветском пространстве мне хотелось бы выделить. Он касается изменений, происшедших после «цветных революций»? Тогда, сразу после их осуществления все было вроде бы понятно. Вот ЕС – очень привлекательная организация по всем параметрам (социальное развитие, безопасность, уровень жизни). И вот Россия – такая, какая она есть. Выбор ориентиров развития был явно не в пользу России. Что мы имеем сейчас? ЕС по прежнему привлекательный, несмотря на все кризисы и т.д. Но возможность не то, что интеграции в него, а какого-то реального сближения с ним для постсоветских стран минимальная. И все эти проекты, которые ЕС периодически из себя исторгает (сейчас это «Восточное партнерство») реально проблему не решают. Это все равно есть некая мечта, которая для нынешних поколений так и останется мечтой.

А Россия при всех своих очевидных минусах и проигрышах обладает целым рядом преимуществ. Каких? Единое образовательное пространство, диплом о высшем образовании действует во всех странах СНГ, отсутствие визового режима. Очевидный успех – это создание единого социального пространства с Белоруссией. Хочешь, работай, создавай бизнес либо в России, либо в Белоруссии без всяких регистраций и бюрократических проволочек. Это то, что реально существует. То есть, образно говоря, сегодня выбор между ЕС и Россией это выбор между журавлем в небе и синицей в руке. Главная проблема России в том, что у нее пока нет такого проекта, который мог бы материализовать или институционализировать очевидные ее преимущества во взаимоотношениях со странами СНГ.

Иван Герасимов: Мне кажется, что в перспективе Путин может уйти с премьерского поста и остаться во главе партии «Единая Россия». Как вы оцениваете такой прогноз?

Андрей Рябов: В условиях кризисного развития, мне кажется, что «Единая Россия» это кандидат №1 на роль политического ответственного. И как раз для премьер-министра это очень хороший способ сказать – «это не я, это вот они». Некоторые эксперты и аналитики считают, что как раз после выборов 1 марта, если они окажутся неудачными для «партии власти», так оно и произойдет, поскольку это будет хорошая возможность списать всё на «ЕР». Такой сценарий маловероятен, на мой взгляд, но данная точка зрения существует.

Мне кажется, что если экономический кризис серьезно пройдется по российской экономике и социальной сфере, само существование такого политического института как «партия власти», окажется под сомнением. Мы так или иначе будем вынуждены подойти к идее партий интересов или коалиции интересов в том виде, в котором они существуют на Западе. «ЕР» сегодня не готова к тому, чтобы стать коалицией интересов. В партии есть попытка обозначить разные идеологические ниши, что очень напоминает попытки внутренней плюрализации КПСС в последние годы ее существования. Но за этим нет реального баланса интересов. Возможностей для трансформации ЕР маловато, потому что из «партии при власти» надо становиться «правящей партией». А это никак не получается. Мне кажется, что у Путина очень широкое поле для маневров. Можно сблизиться с партией, если будет нужно, можно отдалиться от нее и даже покритиковать.

Ростислав Туровский: Вот говорили о том, что сфера принятия политических решений в России непрозрачна. Вопрос – не преувеличиваем ли мы степень адаптивности нынешнего политического режима в целом и тандемократии в частности?

Что касается сферы принятия решений, она не только непрозрачная, но она еще изнутри разделена непрозрачными перегородками на множество несообщающихся друг с другом объектов. Это же серьезная проблема. Это система НЕПРИНЯТИЯ политических решений.

Как выразился один мой знакомый человек, «я не знаю, что происходит в соседнем кабинете». Это первый момент. Потому что НЕпринятие решений – это очень серьезная проблема, и она сильно снижает адаптивность всей системы.

И второй момент. Такая общая традиционная проблема политического анализа, которым мы занимаемся, это преувеличение степени рациональности политических акторов. Традиционное преувеличение степени информированности людей, принимающих решения. И инстинктивное преувеличение степени адекватности этих акторов и решений, которые они принимают.

А то, что мы видим после прихода Медведева к власти, выглядит как мы много странных подергиваний в разные стороны, которые, на мой взгляд, свидетельствуют о не вполне адекватном восприятии ситуации. К примеру, Медведев выступает с революционными, по сути, инициативами о создании кадрового резерва, о борьбе с коррупцией, которые бьют по самому фундаменту путинской системы. Зачем он это делает? С какими намерениями он это делает. И понимает ли он (на мой взгляд, не совсем понимает), что бьет по основаниям своего собственного режима? Это один из примеров, где можно порассуждать об адекватности принимаемых решений. На мой взгляд, не так велика адаптивность и гибкость этого режима. И, в частности, может быть, уже не столь важно говорить сейчас о двух конкретных персоналиях или о перспективах совместного третьего срока (как они будут сменять друг друга или не будут сменять друг друга). Может быть, уже сформировалась такая элита, которая для защиты своих интересов готова и сможет пожертвовать обеими фигурами. И, например, для того чтобы самосохраниться, и понимая делегитимацию сначала одного, а потом другого, такая элита может быть выдвинуть кого-то третьего им на замену. И тогда будет совершенно новая конфигурация во властных структурах, но при сохранение статус-кво.

Андрей Рябов: Первое, что касается внутренних перегородок и непрозрачности – это реальная проблема. И в практической политике, в той части, которую мы не можем наблюдать открыто, это приводит к фрагментации политического процесса и фрагментации элит. Условно говоря, мы видим в реальном политическом процессе, что некоторые группы реально понимают глубину кризиса и пытаются, исходя из этого своего понимания, что-то сделать. Другие видят кризис исключительно как инструмент изменения отношений собственности. Третьи – вообще, похоже, кризиса не замечают до определенной поры и продолжают развивать программы, которые в условиях кризиса развивать не стоит (я имею в виду, например, военную реформу – только последние месяцы ее стали тормозить).

Вот эти перегородки очевидно ведут к фрагментации усилий власти. Да, безусловно, это вызов, сильно подтачивающий устойчивость режима. В этом я, пожалуй, соглашусь.

Что касается рациональности поведения акторов. Вообще, этот вопрос дискуссионный. Что считать рациональностью? Я полагаю, что, когда мы говорим о рациональности, то имеем в виду рациональность нынешних акторов, ориентированных на сохранение себя в качестве влиятельных игроков, способных власть удерживать (сохранение власти). Мне кажется, что в этом смысле их поведение вполне рационально. Я уже попытался это доказать, что сохранение определенных типов взаимодействия с обществом, непубличные механизмы разрешения внутриэлитных конфликтов – это то, что работает на удержание власти.

Что же касается долгосрочных тенденций, понимания необходимости каких-то изменений, то иррациональность здесь, безусловно, присутствует.

И третье. Не знаю, для меня не складывается впечатление, что в данной системе у этих групп интересов есть какой-то потенциал политического оптимизма. Скорее всего, если он и есть, то ориентирован на использование уже существующих политических лидеров в тех или иных целях. Когда возникла эта конфигурация («тандем»), все стали приспосабливаться к новой системе. С другой стороны, мы еще ни разу не видели такой серьезной кризисной ситуации, когда группы интересов начинают себя вести по-другому, неконвенционально. Пока в политической системе есть только маленькие признаки кризиса. А вот как ситуация будет развиваться в условиях настоящего кризиса, это еще вопрос.

Ростислав Туровский: Я еще имел в виду, что сам ход операции «преемник» и ее результат понизил фактический статус президента в российской политической системе. А это значит, что сменяемость президентов стала реальностью и здесь можно экстраполировать их сменяемость в будущем с поправкой на кризис и на возможную делегитимацию нынешних лидеров.

Андрей Рябов. Здесь я согласен, статус президента ослаблен, а если учесть, что это главный и самый сильный институт в российской политике, то и последствия могут оказаться очень серьезными.