Политическая регионалистика

(по итогам семинара «Политическая регионалистика»)

• Особенности персоналистского режима в рамках «тандемократии»
• Адаптационные ресурсы тандемократии
• «Выходы» из тандемократии

Особенности персоналисткого режима в рамках ТАНДЕМОКРАТИИ

Первый тезис, который я хотел бы озвучить, заключается в том, что понятия «тандемократия», «диархия», «дуализм» обозначают разновидности персоналистского политического режима.

Это означает, во-первых, что такой режим (его структура, характер взаимодействия с внешней средой, механизмы принятия решений) не может быть воспроизведен ни с какими другими политиками. Только с этими двумя, которых мы видим сегодня в роли официальных лидеров страны. Даже, если представить, что вместо Дмитрия Медведева был бы другой преемник – Сергей Иванов, – я сомневаюсь, что конфигурация и функционирование режима с его участием были бы идентичными тому, что мы имеем сейчас.

Во-вторых, нынешний политический режим (его конфигурация и распределение полномочий) базируется в первую очередь на неформальных договоренностях. Ни на конституционных нормах, ни на каких-то иных правовых установлениях, а только на личных договоренностях, содержание которых известно лишь узкому кругу лиц или вообще двум главным политическим акторам российской политики. Поэтому очевидно, что в условиях стабильного политического развития (не будем забывать, что режим сформировался именно тогда) варианты возможных сценариев, скорее всего, были зафиксированы в этих неформальных соглашениях. Конечно, подобные утвержджения – это по сути интеллектуальная спекуляция, поскольку у нас нет ни хорошо известных фактов, документов и т.п., а одни лишь предположения и допущения. Тем не менее, я полагаю, что все возможные сценарии трнсформации системы власти были зафиксированы в этих неформальных договоренностях. И, скорее всего, в них отражены особенности политического стиля главного архитектора этой конструкции Владимира Путина. Обратите внимание, что он как политик пытается (это очень хорошо видно при сравнении с первым президентом России Борисом Ельциным) избегать серьезных рисков.

Политический стиль Ельцина заключался в том, чтобы из многих альтернатив в кризисные моменты развития утверждать себя через принятие самых трудных решений, предполагавших серьезное противоборство с оппонентами. Более мягкие сценарии Ельцин сознательно отсекал от себя. Он любил принимать трудные решения и брать на себя ответственность за них. Его стиль всегда сопрягался с определенным имиджем библейского пророка. Выступая по телевидению, Ельцин акцентировал слова: «Я принял решения» и после чего делал хорошую театральную паузу. Вы слышали когда-нибудь, чтобы Путин сказал «я принял решение»? Может, и было, но согласитесь, это не является его стержневой имиджевой характеристикой. У Путина другие приоритеты – желание в каждой точке развития, где могут возникнуть новые вызовы, иметь в кармане план действий, предполагающий несколько альтернатив. Может, останусь премьером, может не захочу и не останусь, а может в середине срока покину премьерский пост, а, может, постараюсь объяснить Дмитрию Анатольевичу, что ему желательно доспрочно уйти с президентского поста. Словом, для Путина важным является сохранение поливариантности действий. И в имеющиеся договоренности эта поливариантность фактически закладывается. При этом важно отметить, что всё это было сформировано для периода стабильного развития. Схема могла быть рассчитана до 2012 года с учетом неизменности бескризисного развития страны. Именно на период, начиная с этого года, намечаются события, значимые для обоих лидеров. Это Владивостокский саммит АТЭС – 2012 и Зимняя Олимпиада – 2014 в Сочи.

Как кризис может повлиять на развитие внутриполитического процесса в России и на реализацию сценариев, предполагаемых системой тандемократии? Для начала отметим, что кризис продемонстрировал низкий модернизационный потенциал российской элиты. У нее явно проявляется стремление максимально сохранить существующие институты, структуры и властные отношения в условиях кризиса и по возможности вписать их в новый посткризисный порядок. В этом смысле изначальная установка российских элит разнится с установкой западных демократий. У них она означает, что кризис надо использовать как момент катарсиса, для очищения реалий и модернизации страны. В России другая установка – максимально интегрировать свою архаику в меняющийся порядок. В этих условиях политический режим (а он часть системы) неизбежно обретает консервативно-адаптационную направленность. На мой взгляд, в дальнейшем анализе современного политического процесса России происходит некоторая подмена предмета. Обычно аналитики начинают говорить о больших сюжетах, о том, например, что система, основанная на избыточных ресурсах, исторически не конкурентоспособна и т.д. Это справедливо, это очевидно, и, в общем, многое из мировой политической истории ХХ-го столетия это подтверждает – например, аргентинский режим Перона хорошо иллюстрирует это утверждение. Кстати, для полезного чтива на эту тему я бы рекомендовал блестящую книгу известного польского журналиста Рышарда Капущинского «Имератор. Шахиншах», посвященную краху двух старейших в мире монархий – эфиопской и иранской. В ней прекрасно описан алгоритм кризисов режимов с ресурсным проклятием (oil curse).

Адаптационные ресурсы ТАНДЕМОКРАТИИ

Но этот подход охватывает проблему на макроуровне А я бы хотел предложил другой аспект рассмотрения темы: анализ адаптационных ресурсов режима. Это важно потому, что если такие ресурсы существуют, то с их помощью можно откорректировать дальнейший вектор развития. На мой взгляд, такие ресурсы существуют. Вопрос в том, чтобы эти ресурсы выявить и описать.

Ресурс первый, как мне кажется, заключается в том, что в российской политике существует специфическая сфера непубличности. В современной литературе хорошо прописан тезис о том, что любые политические изменения трансформационного характера начинаются с глубокого раскола существующей элиты. Конфликт, перерастает в раскол, когда разные группы в той или иной степени вынуждены апеллировать к негосударственным акторам, создавая тем самым коалиции уже на идеологической основе, переходя от корпоративной борьбы к политической конкуренции. А от конкуренции к широкому политическому конфликту. В отношении нынешней российской элиты за прошедшие годы начала ХХI столетия было много такого рода прогнозов. Но ничего подобного, несмотря на острые межгрупповые и корпоративные конфликты, до сих пор не произошло. Причина этого, по-видимому в том, что неформальные договоренности, лежащие в основе тандемократии, включают еще некую неформальные «правила игры», их регламентацию. Конечно же, это опять предположение, догадка. Но иной подход в данной ситуации трудно найти. «Правила игры» включают в себя положения о том, что при любых разногласиях нельзя апеллировать к внешним, неправительственным акторам, действующим в сфере публичной политики. Более того, эти публичные акторы не должны находиться вблизи тех, кто включен в процесс принятия решений. Следовательно, то обстоятельство, что в непубличные механизмы решения внутриэлитных конфликтов выступают в роли фактора скрепления «тандемократии». Апеллировать к обществу нельзя, даже если разногласия приняли острый характер. Поэтому откуда взяться расколу, если такие правила игры? Посмотрите, во время российско-украинского газового кризиса в январе нынешнего года было немало намеков, слухов, что Медведев был недоволен тем, как урегулировался кризис. Но на уровне практической политики с его стороны не было ни одного публичного критического высказывания в адрес действий правительства.

Следовательно, подобная практика решения внутриэлитных конфликтов это ресурс адаптивности системы. Пока он существует, «тандемократии» ничего не угрожает. Можно бесконечно заниматься гаданиями, давать какие-то сигналы, мессэджи о том, что с ней что-то не в порядке, но она будет функционировать совершенно нормально, в штатном режиме. И мы опять лишь будем строить свои предположения о том, кто в ней главный, кто и как принял то или иное решение.

Другим несомненным ресурсом выживания системы является существующий тип ее взаимодействия с обществом. Сейчас много говорят о нарушении прежнего общественного договора (благосостояние в обмен на отказ от политического участия). Тем не менее, ресурс для проведения популистской политики остается. На днях премьер вызвал министра Голикову и потребовал от нее, чтобы все обещания по повышению пенсий в нынешнем году были бы выполнены, несмотря ни на какие кризисы. Все это было показано по национальному телевидению. Этот эпизод свидетельствует о способности власти сохранять (пусть в каком-то усеченном виде) популистскую политику. Итак, закрытость в разрешении внутриэлитных конфликтов и возможность проведения популистской политики – основные ресурсы адаптивности системы.

И третий ресурс, о чем много говорится, – это фрагментация и атомизация общества и, прежде всего, социально продвинутых политических групп. У власти всегда имеется возможность лавировать, играя на противоречиях между разными группами. Вот ресурсы консервации status quo.

«Выходы» из ТАНДЕМОКРАТИИ

Посмотрим, какие из данной ситуации могут быть выходы. Во-первых, выход, связанный с сокращением ресурсов. Это может стать мощнейшим стимулом интенсификации борьбы между группами. Я слышал такую оценку от одного очень известного российского финансиста, который сказал так: «когда у нас экономический рост больше 3,2%, то всем группам интересов хватает, и они легко приходят к консенсусу по тем или иным проблемам корпоративных отношений или проблемам политики. А вот когда меньше, внутренняя борьба становится неизбежной, потому что пирог сужается». Могут ли эти договоренности (факт которых мы признаем) стать надежным рубежом на пути этого неизбежного острого infighting, это вопрос. Я думаю, что ни у кого нет на него ответа.

Однако, выскажу осторожное предположение, что в какой-то момент при остром накале борьбы противоречия между группами могут выйти в публичную сферу. И тогда процесс трансформации вполне возможен. И в этом случае он может хорошо укладываться в рамки различных схем, описанных в литературе. Дальше рассуждать уже неинтересно. Здесь, на мой взгляд, находится одна из мини-развилок, связанных с эволюцией режима.

Во-вторых, может измениться характер взаимодействия власти и общества. Это очень интересный вопрос. С одной стороны, вроде бы, кажется, что с кризисом принципиально ничего не меняется. Особенно, если есть ресурсы популистской политики. Нет, на самом деле меняется. У нынешнего режима сформировался определенный характер взаимодействия с обществом. Одни говорят «обожание» – наверное, это не точно, другие говорят «сакрализация» – наверное, ближе. Режим должен постоянно получать знаки даже не легитимации, а подтверждения того, что он является центром в этой сложной и многоуровневой системе. Это принципиально важно. В отличие от режима 90-х годов, когда существовало раздвоенное политическое пространство. Было пространство масс, которые как-то там приспосабливалось к новым условиям жизни и государство в этом не участвовало, и было пространство элит, где доминировали совершенно другие цели, интересы и так далее. Там главным было скорейшее превращение в класс крупных собственников. Основа взаимодействия этих пространств был негативный консенсус или пакт о ненападении. В такой системе не может быть «обожания» или какого-то подтверждения легитимности. Это фактор договора – мы существуем в разных мирах и признаем автономность каждого из них.

И посмотрите, возвращаясь к анализу характера взаимодействия власти и общества, на странные мобилизационные акции «Единой России» типва демонстраций в поддержку правительства в условиях углубляющегося кризиса. Если мы рассматриваем эти политические действия с точки зрения долгосрочного прогноза, то они выглядят очень странно. А с точки зрения среднесрочного прогноза и задействования ресурсов адаптации, это, на самом деле, вполне разумно. Посмотрите речь депутата Володина на митинге 31 января в Москве. Он говорил о том, что в то время, когда в Европе экономический коллапс, в России президент и правительство делают все, чтобы народные массы не ощущали на себе влияния кризиса. На правду не похоже, но зато мы видим подчеркивание факта сакрализации власти, которая выглядит привлекательно, с точки зрения политика, и на мировом фоне.

Третий выход связан с неизбежной регионализацией российского политического процесса. В связи с сокращением ресурсов федерального центра мы сейчас наблюдаем разных концах страны какие-то импульсы, позывы к большей самостоятельности регионов. Это означает, что замкнутое сообщество, в котором сейчас принимаются решения, неизбежно будет расширяться за счет не предусмотренного соглашениями, вовлечения региональных лидеров в этот процесс. А те в свою очередь уже начинают апеллировать к более широким группам, и это очевидно. То есть, намечается форма прорыва и выхода из непубличной системы принятия решений в публичную. Разумеется, всё это ставит принципиально иные перспективы перед «тандемом».

Если сейчас некоторые наблюдатели говорят, что у них (у дуумвиров), возможно, могут быть разные оценки и взгляды на те или иные проблемы политики, то на процессе принятия решений это практически не сказывается. Или если как-то сказывается, то очень сложным путем и, скорее всего, в результате каких-то сложных непубличных компромиссов. Мне кажется, что конституционные поправки и поправки в избирательное законодательство, о которых сегодня говорилось, как раз являются примером такого сложного компромисса. Но в условиях, когда новые обстоятельства, о которых мы только что говорили, заработают, фактор различий во взглядах дуумвиров может превратиться уже в политический фактор. Тем более, что у групп интересов возможность оказывать прямое давление на оба центра принятия решений станет существенно выше. Сейчас эти группы лишены такой возможности. Они, может быть, и рады поиграть в такие игры, но в силу описанных особенностей вход в систему принятия решений для них закрыт. Однако он может открыться в случае ослабления факторов, обеспечивающих адаптивность системы тандемократии к меняющимся внешним условиям.

Но, честно говоря, сегодня контуры такого сценария, основанного на разрушении адаптивности, даже и не просматриваются. Они могут возникнуть только в условиях реального экономического тупика, когда реально встанет проблема смены правительства. И, скорее всего, выходом из ситуации будет не политическое правительство, например, реформаторов (в силу слабости любых политических акторов в нашей стране кроме государства), а правительство технократическое.

Кстати, интересно в этой связи посмотреть за последними «колебаниями» в информационном пространстве, где некоторые персоны из числа известных бизнесменов и банковских деятелей себя всячески пиарят как знатоки экономики, предлагая свои ответы на вопрос, «что делать». Речь идет именно не об экспертах, а о представителях статусных групп, главах концернов, президентах банков и т.д. Я думаю, что это как раз первые подступы к такому сценарию. Если вдруг запрос на него появится, то найдутся и акторы. Помните знаменитую сцену с 1 Съезда Советов в 1917 году, когда министр Церетели сказал, что нет в России партии, способной единолично взять на себя ответственность за ситуацию в стране. В ответ из зала прозвучало: «Есть такая партия!». И мы знаем, кто сказал эти слова. Всегда найдутся люди, чтобы заполнить политический вакуум.

Но, еще раз подчеркну, что я вижу такой сценарий только в условиях крайне тяжелой экономической ситуации и очевидной делегитимации нынешнего правительства как в сознании элит, так и массовых общественых слоев. И тогда это может стать отправной точкой для сценария умеренной либерализации, скорее всего, под контролем технократического правительства. Но это никак не сегодня, и не завтра. Это, скорее, некая теоретическая возможность. Пока она не просматривается. На нынешнем этапе (как кризис себя зафиксировал) «тандемократия» достаточно сильна, чтобы использовать свой адаптационный ресурс. Со всеми выходящими из этого возможностями и сценариями, оговоренными в неформальных соглашениях дуумвиров.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ:

• Дискуссия по итогам доклада Андрея Рябова “Тандемократия”